Last saved by: a.kozlenko

РАССКАЗЫ

Живые цветы

-  1  -

– Раньше цветы перед этими иконами не вяли месяцами, теперь нет. Не знаю, в воде ли дело или в недостаточном прилежании молящихся, - тут она позволила себе слегка улыбнуться, прося не принимать ее слова слишком всерьез, - но только нашему отделу приходится покупать свежие розы каждую неделю. А это накладно... Вы к нам надолго? На два месяца? О нет, к делу то, что я рассказываю, совершенно не относится, разумеется Вас, практиканта, ожидают более волнующие занятия чем смена увядающих цветов свежими. У нас в музее очень серьезно относятся к соучастию в подготовке будущих искусствоведов. Это все так... лирические вступления и отступления, пока не появится милейшая Ольга Абрамовна и не уведет Вас в святую святых наших запасников и архивов. Так вот, эти розы... Случайных посетителей они порой удивляют. Все-таки у нас вполне светский музей, а тут цветы перед иконами... Двадцать лет тому это вызывало и совсем неслучайное недоумение у соответствующих инстанций, - два последних слова она произнесла с легким, но явственным отвращением. - Сколько крови они попортили Александру Семеновичу... Крупнейшего ученого, мирового авторитета в области позднего барокко, третировали как мальчишку... В конце концов наши реставраторы совместными усилиями сочинили какую-то псевдонаучную объяснительную записку о положительном влиянии эфирных масел Rosa canina на яркость древних красок, и только тогда наш отдел оставили в покое.
Маленькая черноволосая женщина, тонкая и быстрая как швейная игла, с видимым удовольствием щеголяющая латынью, но изнемогающая под ролью "старого, опытного музейного работника, вводящего зеленого практиканта в курс дела" рассказывала об отделе скоро и подробно, словно пользуясь появившейся впервые за несколько лет возможностью выговориться. Я внимал. Мне было двадцать лет и три дня. Я был исполнен веры, смятения и восторга, и самые заурядные фразы казались мне знаками - вехами неведомых глубин. "Это накладно" - какая мудрость, какая жестокость в этой прозрачной фразе. Миру дорого обходится отсутствие Божьих чудес... Наверное в этот момент я решился. Не знаю... Не помню, помню только луч света, пробравшийся в щель между темными суконными занавесями и скользнувший по новгородскому "Благовещению", и волосы архангела, вспыхнувшие нездешним золотом.
– Александр Семенович - это наш бывший заведующий. Светлая ему память, все мы здесь его ученики или ученики его учеников. Говорят, когда его единственная дочь, а женился он поздно, тяжело заболела, он дал обет, что если она поправится, то пока он жив, перед этими иконами будут всегда стоять цветы. И сдержал его. Хотя, возможно, эта история сродни нашим музейным преданиям о "белой даме", появляющейся в зале барокко в ночь коронации Екатерины Второй, и бронзовом блюде, падающем со стены каждый год накануне дня Ивана Купалы в отделе античности... Не знаю. Доподлинно известно только одно, Александр Семенович всегда лично следил за тем, чтобы цветы были свежие. Теперь этим занимаемся мы. Удивительнее всего, что сам он при этом как был, так и остался до конца своих дней человеком глубоко и искренне неверующим. Но верность слову всегда значила для него чрезвычайно много... Так и появилась эта традиция, традиция не веры, но верности... Он был верен своему слову, мы верны памяти своего учителя..., а чему будут верны те, кто придет после нас?... Как вы думаете?
– Возможно, им уже будет дана верность вере... - предположил я, каменея от неловкости и косноязычия, - я хотел сказать...
– О нет, не поправляйтесь, - перебила она меня, - и не стыдитесь своей серьезности. Юность должна быть серьезной, иначе зачем?...

-  2  -

Я не был шарлатаном. Даже сейчас, когда отчаяние мое так же полно и окончательно, как некогда было счастье, я продолжаю настаивать: я не был шарлатаном! Да, я взял на себя дерзость сотворить чудо во славу Господа, в которого веровал всей душей, но разве до меня Бог не творил чудес человеческими руками? Я был грешен, я и сейчас грешен, хотя нет... сейчас это другое..., но я не искал славы для себя! Я лишь хотел, чтобы розы цвели и не вяли к вящей славе Господней. Я любил тебя, Господи, как я тебя любил!...
Чуду надлежало рождаться в тайне и тишине, и я остерегался расспрашивать людей, я доверял только книгам, книгам, которые брал на другом конце города в библиотеке, куда записался по отцовскому паспорту. Между мной и чудом не должно было быть никакой видимой связи, я даже старался не заходить в тот зал без крайней необходимости, хотя чувствовал временами, что задыхаюсь среди мраморных амуров, похожих на пластмассовых пупсов моей младшей сестры.
Следовало торопиться, и я глотал справочники и учебники с легкостью, которой никогда в себе не подозревал. "Формула жизни" оказалась неожиданно проста, большую часть входивших в нее ингридиентов я смог купить в центральной аптеке, остальные нашлись в магазине с непритязательным названием "Химреактивы" - то были всякого рода сложные соли. Словно средневековый фанатик-алхимик, я взвешивал ночами драгоценные крупинки на купленных на развале химических весах и ссыпал отмеренные миллиграммы в пузырек из темного стекла. В музее подсмеивались над синими кругами у меня под глазами, подозревая юношескую влюбленность. По большому счету, они были недалеки от истины.
Была среда - первый рабочий день музейной недели. За полчаса до открытия  экспозиции в высокий узкогорлый кувшин налили свежей воды и поставили цветы. Я помню - там было три белых розы и две красных. В те несколько минут, когда смотрительница оставила зал, я успел высыпать в воду щепоть разноцветных кристаллов и скрыться в маленькой комнате между запасниками и канцелярией, которую выделили мне на время практики.
Следующие дни длились, как веревка для просушки белья, протянутая через комнату. Я не мог ни шагнуть в сторону, ни свободно вздохнуть, ни взмахнуть руками, я был стеснен, загнан в угол своим ожиданием. Удивительно, но чуда, подготовленного моими собственными руками, я ждал с такой же смесью ужаса и упованья, как если бы все мое участие в нем ограничилось пылкой и бессильной молитвой. Это ли не доказательство, что у всякого подлинного чуда только один Творец - думал я.
Первый шепоток прошел по музею через две недели. Еще неделю спустя слухи просочились в город. В зале с новгородской и псковской иконописью стало людно, как не было никогда досель. Некоторые посетители приходили к самому открытию музея и простаивали перед иконами до вечера, на их лицах были страх и надежда, многие женщины плакали. Цветы простояли без малого полтора месяца, и к концу этого срока в музее даже в будние дни наблюдалось подлинное столпотворение.
Несколько дней я боялся, что воду и сами цветы могут послать на экспертизу и тайна моя раскроется. Действительно, такие предложения несколько раз высказывались, но работники музея раз и навсегда заявили, что экспертизы не будет, а журналисты против обыкновения не настаивали. Удивительно, но в черством, падком на разоблачения городе не нашлось ни одного человека, пожелавшего чуду оказаться меньшим, чем чудо. Что-то странное происходило и со мной: первый раз после своего самозванного чудотворчества заглянув в этот зал, я долго не мог из него уйти, робкая, какая-то стыдливая радость поднялась из неведомых мне самому глубин и, дивясь и благодаря, я стоял посреди Божьего мира, мира, бывшего чудом и полного чудес, в немом, неторопливом благоговении, похожем на забытье.

– 3  -

Бога нет. Практика моя закончилась вчера. Бога нет. "Не верую, Господи - не тронь моего неверия!" Мне боязно об этом думать, я снова лечу в бездну, но что мне делать, если Его нет? Я не умею обманывать себя, только других.
Прощание с отделом было очень трогательным. Меня звали непременно возвращаться к ним на дипломную практику, а Ольга Абрамовна даже сочла возможным намекнуть, что несмотря на трудности, испытываемые музеем, они, наверное, смогут оставить меня стажером, если я не передумаю заниматься русским барокко. Потому что "Вы же понимаете, Александр, науке нужен приток свежей молодой крови, иначе она будет стареть вместе с нами" Я понимал, я столько всего понимал, что отчаянию моему не было предела.
"Рече безумец в сердце своем - несть Бог" Хорошо, пусть я безумец, - вам от этого легче? От этого даже мне не легче... Во всяком случае, довольно фальшивых чудес во имя фальшивой веры. Завтра в незамутненную "чудесными" добавками воду поставят свежие цветы и все пойдет по старому. Цветы будут вянуть и умирать, как то и положено цветам, а я стану украшать стены разверзшейся во мне бездны яркими жизнерадостными наклейками - таков удел человеческий. Роль чудотворца оказалась мне не по силам, я растерял даже те немногие утешительные заблуждения, которые имел. Горе мне.
"Яко семя тли во мне есмь", о нет, не семя, уже далеко не семя, я весь пронизан этим тлением, я это тленье и есть, а Тебя нет. Не говорите мне, что "это бывает" и "это пройдет", не опошляйте моего неверия. И если я говорю о бездне, не стоит уверять меня, что это не более чем овражек, присыпанный палой листвой юношеских сомнений. Я вам не верю.
Мое неверие положит конец чудесам моей веры. Как это символично! - могут воскликнуть эстеты. Как горько... Я не Иов и не стану судиться с тем, кого нет. Я не жду ни справедливости, ни милосердия, я прошу только об одном: оставьте меня в покое, не трогайте моего неверия.

-  4  -

Каждый день я захожу в музей. Ольга Абрамовна видит в этом очевидный знак моей преданности делу русского барокко. Я ее не разубеждаю. С учебой дела обстоят из рук вон плохо, впрочем, на четвертом курсе это уже не важно. Да и вообще не важно. Розы стоят уже пятую неделю, как сказала мне смотрительница, добрейшая Анна Георгиевна, и все еще не думают вянуть.
Я спокоен. Знаю, рано или поздно я выведу на чистую воду того, кто следом за мной взялся за подделку чудес, и тогда этому "кому-то" не поздоровится. Музей устал быть причиной сенсации, затянувшееся чудо утомляет. Я думаю, они порадуются моему разоблачению. Говорят, неделю назад образец воды из кувшина все-таки отвезли на экспертизу, но ничего особенного в ней не нашли. Меня это не убеждает, кто бы ни был этот "некто", он наверняка достаточно умен и расторопен, чтобы вовремя подменить воду и отвести тем самым от себя всякие подозрения. Это ведь так легко, списать все на чудо...

Жалость

– 1 –
-	Придумайте три слова. Любые три существительные. И запишите.
 Гм…Ну хорошо пусть будет "совенок", "чемодан" и "клюква"…
-	А теперь составьте предложение, так, чтобы уместить в него все эти слова. Я повторяю все три. Пусть даже фраза покажется Вам совершенно абсурдной. Не мошенничать.  Задание не на оценку.
Если не ошибаюсь, это называется "развивать творческое мышление", … Что ж разовьем… Пусть будет "совенок, объевшийся клюквой, залез в чемодан". Совенок - ночная птица, днем ему в чемодане самое место… Или лучше слепить короткий и энергичный рекламный слоган?…"Совенок в чемодане - отменный сюрприз для любителей развесистой клюквы"… А может так? "Взлетающий чемодан похож на приземляющуюся сову". Неплохо… Но куда деть "клюкву"? "На приземляющуюся сову фаршированную клюквой"?… Брр… И есть хочется…, и до звонка еще десять минут…
Заглядываю соседке через плечо. Она бедняга никак не может увязать в одну фразу "помидор", "стол", и "ракету". Секунду я колеблюсь. Подсказать ей что ли?… Потом спохватываюсь. Ты сегодня собиралась идти к Горынычу. А с чем ты спрашивается к нему пойдешь?. С какой такой проблемой? Думай, Семенова, думай… "школьные психологи должны помочь молодому растущему организму разрешить мучительные проблемы взросления", как заявила наша директриса давая слово Горынычу на областном съезде учителей… Изволь соответствовать молодой и растущий. Где твои проблемы? Какая-такая  у тебя веская причина отрывать занятого человека от важных дел, и заставлять разговаривать с тобой разговоры и гонять чаи в комнате психологической разгрузки?… Думай…Уф, звонок…
Горыныч конечно вовсе не Горыныч, а Гарегинович. Но такое отчество грех не переделать. И похоже даже вовсе не Андрей, а Андреас или Андраник - это и подавно не прижилось… Школьный психолог. И еще кто-то там по совместительству. Вобщем домой раньше шести вечера не уходит. С другой стороны, куда ему спешить, один живет… 
Торопливо сжевав  принесенные из дома бутерброды и смахнув с подбородка крошки,  я стучу в обтянутую серым дерматином дверь в конце коридора. После недавнего шума и гама сама его нынешняя тишина многозначительна.
-	Да, да, - слышится из-за двери - А это Вы Оля, заходите.
-	Можно к Вам?…- заглядываю я и делаю маленький шажок внутрь комнаты, готовая, если что немедленно раскаяться в этом неловком па и сделать вид, что я так, мимо пробегала… А этот шаг и еще пол-шага случайность и не более того.
-	Конечно можно, - для чего же я по Вашему здесь сижу?…- безо всякой иронии интересуется он - для того, чтобы ко мне было нельзя?… Присаживайтесь - кивает Горыныч в сторону бурого кресла похожего на уснувшего в неудобной позе медведя. -Рассказывайте, как Ваши дела…
Андрею Горынычу лет  тридцать пять, но выглядит он то старше, то много моложе своего возраста. Это очень зависит от выражения глаз. Когда он устает веки чуть расслабляются и  на них становится видна сеточка серых близоруких морщин, четче прорезаются три глубокие складки на лбу, и  заметнее  бывает седина запутавшаяся в черной аккуратно подстриженной бородке. А когда смеется, ему не дашь и двадцати пяти, вообще нисколько не дашь потому, что будешь видеть только крупные белые зубы и сияющие с просинью белки глаз. Но смеется он редко. Я, кажется, только один раз и видела. Обычно он сдержан и суров, немногословен. Горец. Черты лица у него крупные, выразительные, и слишком "не наши", даже для этого городка в котором каких только кровей не намешано, плюс легкий непонятный акцент. Впрочем, дело даже не в этом. Он "чужак" здесь в каком-то другом гораздо более глубоком смысле, от того то я и прихожу к нему, так часто - как чужак к чужаку. Учусь самобытной надменности и многозначительному молчанию. Учусь быть собою и не бояться. А он, небось, думает, вот послал Бог еще одну десятикласницу с проблемами в личной жизни и профориентации. И пусть себе думает.
-	Дела как обычно - без энтузиазма отвечаю я. - Вы обещали тестик провести, если время будет…-  искательно заглядываю ему в глаза. Что-то ассоциативное…
Тест - это замечательный предлог сидеть здесь часа полтора, а то и все два, но только если у Горыныча есть время… На секунду он задумывается.
-	Что ж, пожалуй действительно можно… Да Роршаха и животное… - тихонько бормочет он себе под нос и от сердца у меня отлегает. Ура,  он не занят! - Хорошо Оля пожалуй я попробую провести с Вами еще одну методику… Для Вашего и моего общего развития… - улыбается, лезет в стол за бумагами. Я облегченно вздыхаю.
Чудное дело это "психологическое тестирование". Привыкаешь к нему как к жвачке. Так и ходишь… и жуешь порцию за порцией… И не то чтобы начинаешь себя лучше после этого понимать… Наоборот еще больше запутываешься. Тогда почему так тянет вновь и вновь?… Не знаю.
Вот я, например, экстраверт. Стопроцентный. Бесспорный. Классический, можно сказать… Отчего же тогда я так не люблю людей?… Почему их общество мне в девяти случаях из десяти тягостно и противно?.. Я говорю маме вечером, что пошла гулять в компанию в соседний двор (потому, что это "нормально", потому, что все "нормальные подростки" собираются в компании это такой у них "естественный период"), а сама ухожу прочь и брожу по улицам в одиночку, бессмысленно кружу вокруг микрорайона и думаю о славе и страхе. О чужой славе и своих страхах.
Правда, я довольно скользкая особа и просто ужас как стремлюсь  всем понравиться. Мужчинам, женщинам собакам, всем тем, кто мне даром не нужен, и вовсе  несимпатичен, все равно… Но стоит мне убедиться, что рыбка поймана, как тут же становится скучно и противно… Собаку могу и пнуть по такому случаю, человеку наверняка нагрублю.
-	Ну, приступим - говорит Андрей Гарегинович, я буду показывать Вам картинки с разными пятнами, а Вы рассказывать мне что напоминают Вам эти кляксы и сплетения линий. Вот например…
-	Пляж, - не задумываясь говорю я - и покосившаяся кабинка для переодевания.
Пляж. Вечером одной туда лучше не ходить. Это все знают. Парни утащат одежду и пока не накуражатся не отдадут. Не бежать же через весь город голышом… Я бы побежала. Как Бог свят! Но большинство все-таки выбирают "перетерпеть". Все равно если уж попадешься, толку от нетерпения будет немного. Синяков наставят и только. Девчонки предпочитают решать это дело миром, что бы потом с родителями не объяснятся. Эти уж отлупят так, что мало не покажется. Не разбирая правых и виноватых. Девчонки молчат, но слухи все равно ходят.
-    Обезьянка, грустная обезьянка в панамке. - на такую вот беспомощную зверушку был похож Руслан, когда я ему сказала, что это все совершенно бессмысленно и незачем тянуть наши отношения, как кота за хвост. Конечно я стерва, но нельзя же прожить всю жизнь с грустной обезьянкой?… Даже если это самая порядочная и самая безобидная обезьянка во всем городе… А если не всю жизнь, то какая разница, неделей раньше, месяцем позже?…
-	А это?…
-	Кустарник какой-то путанный, заросли… Что ли…
Мимо такого вот кустарника я бежала ночью домой год назад, не помня себя. А по дороге за мною медленно- медленно ехала машина, и в ней кто-то смеялся. Может, просто пошутить хотел, не знаю. Я тогда все колготки изорвала, пока летела через пустырь… Пришлось просить у мамы деньги на новые.
-	Щенки греются на солнышке, жаба, мертвая птица, Пейзаж - речка, течет, холм… Хотела бы я в таком месте жить?… Не знаю… Возможно…, вообще-то я люблю, когда рядом вода течет… Нет.. не из крана… А здесь драка - уверенно говорю я, но на всякий случай отвожу глаза. Нет там никакой драки, там мужчина и женщина, но что я ему ЭТО буду описывать?!…
-	И к то с кем дерется?… - спрашивает он испытующе глядя на меня и я начинаю врать что-то скучное и от того, как мне кажется убедительное. А Горыныч не отстает и спрашивает еще и еще. Он упрямый. И гордый. 
Иногда, я его просто ненавижу. Чувствую нестерпимое желание встать и ударить по лицу ни с того не с сего. Не за дотошность и настойчивость, нет. Сама не знаю толком за что. Может быть за то, что он мужчина, взрослый мужчина, а у них даже запах особенный кислый и горький одновременно. Здесь в кабинете пахнет пылью и канцелярскими принадлежностями, но я все равно чувствую его и тревожусь. Он мужчина и значит наверняка спит с какой-нибудь женщиной и что-нибудь врет ей о том почему не может на ней жениться или глупо хихикает рассматривая в одиночку порнографические журналы. За это. За саму возможность этого мерзкого подрагивающего хихиканья (даже если он и в жизни ничего такого в руках не держал).  За то, что он был женат. За то, что у него дочь. Да мало ли за что можно ударить человека по лицу, когда его нестерпимо жалко... Так жалко, что хочется лечь на стол и заголосить вместо того, чтобы перебирать эти дурацкие карточки… Может это годится на роль проблемы "мне  Вас жалко"… Нет, не годится…
Одного не пойму почему? Откуда эта безжалостная отчаянная жалость?… Он взрослый, он умный и сильный, свободный. Мне бы быть такой…Ему не приходится пробираться через ночной город как сквозь вражескую территорию, и доказывать всем и каждому свое право на существование.(Всем и каждому, а прежде всех себе… кому же еще…) Он конечно некрасивый, но ведь это совершенно важно.  Ему самому не важно, я же вижу. -Уж не влюбилась ли ты Семенова?… Спрашиваю я себя. И с легкой грустью констатирую - нет, к сожалению не влюбилась.  
Он оракул к которому я прихожу, узнать что-нибудь новенькое о лабиринте в котором плутаю уже пятнадцать лет… Блуждаю, а выхода нет и не предвидится. Оракул, талисман, божок… Но тогда  это еще более странно. Кто же жалеет оракула? Ему повинуются. Я  повинуюсь… но и жалею. Почему?…
–	А теперь нарисуйте мне пожалуйста несуществующее животное - говорит он и придвигает ко мне лист чистой белой бумаги и карандаш и одновременно нажимает кнопку на электрическом чайнике. -А потом мы с Вами чайку попьем.
–	Интересно - думаю я, - а что он скажет, если я нарисую ему человека?… Самое несуществующее из всех известных мне животных…
–	Вы не обдумывайте, рисуйте, первое, что в голову взбредет - подбадривает он меня  и это решает дело. Я старательно начинаю вырисовывать на листе что-то похожее на каплю. Это будет голова… Или туловище?… Ладно там разберемся… Раз оракул сказал… Может быть если я изрисую в этой завлекательно-сумрачной комнате еще стопку листков в клеточку и линеечку своими надеждами и кошмарами, добрые божества психологии даруют мне толику понимания?… Я язычница. Стол жертвенник. Я приношу в жертву несуществующее животное... И тихонько шепчу вопросы на которые хотела бы получить ответ, стараясь не пропустить чего-нибудь важного. Эй Вы там, скажите…Почему раз в неделю, а то и чаще я выбираюсь вечером на пустырь, бросаюсь в траву и плачу что есть мочи, а потом долго вытряхиваю из одежды песок. Отчего прячу от людей, то чего у меня нет и делаю это так демонстративно, словно  у меня есть, чем дорожить, есть что скрывать? Почему мечтаю сойти с ума? Отчего смертным страхом боюсь ночных улиц, но каждый вечер рвусь на встречу этому своему страху, почему пьянею от снега и не люблю вина. Откуда этот стыд, что в иные вечера, скручивает меня в тугой жгут, словно мокрое полотенце? Почему уже полгода ни в кого не влюблена и чувствую себя так словно вместо сердца у меня осколок грязной тарелки на котором застыли остатки прокисшего супа… Почему я?… Зачем я?… Где я?…
–	Э… Оля, скажите, пожалуйста, а что обозначают вот эти странные штуки у него на хвосте?… Вы что собственно хотели нарисовать?…
–	Это оружие такое, - отвечаю я - а по совместительству погремушка.
–	Простите? - переспрашивает он - я не расслышал.
–	Погремушка, трещотка - разъясняю я. - когда ему страшно он ею обороняется, а когда скучно просто так трещит. Развлекается. Играет.
–	А кто это у Вас на рисунке самец, самка детеныш? Или у этих существ вообще нет пола?…
–	Пожалуй, это все-таки самка, "она" - критически оглядываю я свое творение, - но когда ей страшно - это не имеет ни какого значения.
–	Послушайте Оля, что все-таки Вас беспокоит, - осторожно спрашивает Горыныч, я вижу, что у Вас какие-то серьезные проблемы, в чем дело?… Он разливает по чашкам чай, придвигает ко мне сахарницу и делает приглашающий жест - угощайтесь.
–	Да же не знаю… - задумчиво начинаю я излагать придуманную десять минут назад "проблему", - похоже мне не хватает взаимопонимания с людьми… 
 Зачем я ему вру?… А зачем цветет пыльная трава на обочине? Нам на радость, надо полагать… Когда мне было десять лет я слепила себе маленького пластилинового божка с синим лицом и красными волосами и часами разговаривала с ним, а потом размяла его в бурый бесформенный комок и выбросила. Мне уже давно не дарят пластилин в красивых разноцветных коробках, но это не значит, что людей с которыми я могу поговорить стало больше. Я чужак, в этом бесконечно общительном и разговорчивом мире -человек с другой стороны стекла. Но может быть мы все такие?…Быть может, от того то они так и суетятся?… Лихорадочно пытаются сделать вид, что "все в порядке"… А стоит отойти немного в сторону и присмотреться… У нас у людей такие потерянные лица… Возможно мы все немного "того" и каждый боится разоблачения, но и ждет, что кто-то протянет руку и признает в нем своего? Быть может, то что Лида выкрасила волосы в рыжий цвет  - это знак, пароль смысл которой ей и самой не ясен? Может и я не случайно хожу босиком… Вот этой-то круговой поруки, заговора всеобщего молчания я опасаюсь больше всего. С тем, что ты сам "не такой" можно смирится, но стоит заподозрить, что все вокруг не таковы, как могли бы быть, и понимаешь, что надо что-то делать. И немедленно. Но что?!…
Когда мы выходим из гимназии, уже темнеет. 
-	До свидания, Андрей Гарегинович, - вежливо прощаюсь я - извините, что так Вас задержала.
-	Ничего-ничего, -отзывается Он, - буду искренне рад, если хоть сколько-то помог Вам разобраться с Вашими проблемами.
-	Еще как помогли! - пылко уверяю его я.
-	Что ж рад очень рад, - говорит он и я сквозь сумерки чувствую, что он улыбается. Улыбка у него неуверенная, словно растягивая губы он всякий раз задумывается, а прилично ли строгому горцу, такое легкомысленное выражение лица, и очень мягкая. Мне особенно жалко его, когда он улыбается. Так кривятся губы у человека, которого бьют, смертным жестоким, боем, а он из последних сил держится, чтобы не закричать. Я видела такое однажды. И теперь нет мне покоя.  Это не любовь,  вовсе нет, ничего общего с этой дрожью и судорогой похожая на судорогу страха. У меня просто нет  сил смотреть, как бьют человека. Даже если за дело. Даже если не я. 
Марширую домой в блаженной уверенности, что не зря провела еще один бессмысленный вечер. На прощание заглядываю на свой любимый пустырь. С него видны три мои заветные вершины - три террикона на горизонте. Симметричные, как египетские пирамиды они синеют в багряном море. В детстве я была уверена, что это и есть те самые заколдованные горы, где спит прекрасная принцесса, а жестокий дракон стережет драгоценный клад. Потом как-то само собой стало ясно, что никаких таких кладов там, нет, только старые заброшенные шахты, а что до драконов, то за ними вовсе ни к чему таскаться в такую даль, драконов и вокруг хватает, только успевай уворачиваться.

– 2 –

Моя бывшая жена не хотела иметь детей.
 «Бывшая жена» -  звучит для меня так же странно как «бывшая  рука» или «бывшее сердце». Мне без малого год не давалось это словосочетание. Я разучивал его, как актер разучивает сценический этюд. Учился произносить по слогам, стоя перед зеркалом.  Неспешно и мучительно подбирал интонации и жесты.  Жена моя, плоть моя, боль моя…  Фантомная, отрубленная конечность…ну отчего другим это так же просто, как выкинуть опустевшую пачку из-под сигарет, а мне до конца дней суждено лелеять собственную однорукость?.…
Я до сих пор повторяю ее имя во сне. Я нецивилизованный  человек. 
В детстве вместо миролюбивых сказок о козликах и петушках дед рассказывал мне героические былины о дважды Герое Советского Союза маршале Баграмяне. «Баргамян был армянин!» - говорил дед, воинственно потрясая крепким пастушьим посохом, и я принимал как должное,  и гордость и ответственность этого «был». Я не помню родителей, но знаю от деда с бабкой, что предки мои горцы-пастухи, любили войну и презирали торговлю и торговцев живущих в щедрых долинах. Мне не вытравить из генетической памяти их чаянья и предрассудки, не изменить цвет глаз и очертания скул.  Даже в быту.… В никчемном разговоре на ни к чего не значащем застолье…  До сих пор, стоит мне немного забыться как я ловлю себя на том, что внимаю преуспевающему банковскому клерку с полупрофессиональной жалостью – бедняга, он имеет дело с деньгами… Ростовщичество – есть ли более печальная участь для мужчины?  Это даже хуже чем воровство…  В тридцать пять лет «чтобы соответствовать», он женится на восемнадцатилетней барышне с кукольным сердцем и повадками фирменной «Барби», а к сорока, станет постоянным клиентом, какого-нибудь «вольного психотерапевта», вроде меня и будет настойчиво требовать транквилизаторов, стимуляторов и антидепресантов взамен недоданных и недополученных человеческих отношений: простенькой человеческой симпатии и понимания.   Нет, я читал «Экономикс»… Не помогло. Я нецивилизованный  человек, и будь я проклят, если не горжусь этим! И будь проклята эта цивилизация, отнимающая людей друг у друга и отдающая их в рабство вещам.  Я знаю многих, кто думает также, но они стыдятся собственных чувств и добровольно плавятся в этом все разъедающем уксусном стыде заменившем нам совесть.
Для этих милых, но бесконечно тяготящихся собственным существованием людей я мог бы стать досадным напоминанием о том, что человек может быть собою и не бояться этого,  Но зачем это? К чему множить число поводов для бессмысленного стыда? Я предпочитаю отмалчиваться, это позволяет хоть как-то ладить с окружающими. Моя жалость, так же как и моя жадность отравляет жизнь лишь мне самому. Вероятно, годам к сорока у меня будет слава чудака и нелюдима, хотя и то и другое не верно. Но правда то, что мои кровные предрассудки – в крови растворенные и кровью оплаченные,  мне милее «общечеловеческих» истин принуждающих людей стыдиться собственной человечности, собственного неповторимого, неусредняемого бытия. 
«Предрассудок», «пережиток» - любимые словечки моих бывших пациентов  слабых, суетных говорливых людишек – пены людской, неизменно желающей стать чем-то меньшим, чем человек – жадной, сладострастной скотинкой без страха и совести. Женщин, презирающих своих мужей, мужчин, ненавидящих своих жен, готовых перед всеми и каждым растрясти грязное исподнее, переполненных мелкой постыдностью и пакостной самоуверенностью– « вы понимаете доктор?», «это он (она) во всем виновата…». Я отплевывался, морщился, но продолжал плыть в этом мутном, пованивающем серой потоке… И так без малого двенадцать лет. В конце концов, его волна захлестнула мой дом,  и унесла его в никуда. Помни, мол, наших! Отыгрался, со злорадным смешком… Нечего, нечего строить на песке! Ты, ловец премудростей, изучивший человека, как археолог изучает возлюбленный древний город от первых поверхностных детских страхов и до темных глубин зрелой ненависти и тоски, с чего ты взял, что у вас все будет иначе?! На что надеялся? Чего ждал? Чуда?.. Лена не хотела чуда, она хотела «не хуже чем у людей». И у вас не хуже! «Сейчас ВСЕ разводятся» - непререкаемым тоном скажет ей подруга, если она, не дай Бог, задумается, нет ли в произошедшем и ее вины. «ВСЕ» - гарант правильности и благонадежности. «ВСЕ» - значит так и надо. Лена допьет кофе с соевыми сливками и бодро улыбнется собственному везению. И предусмотрительности. Я вижу, как она ловким жестом смахивает со лба надоедливую, беспокойно вьющуюся прядь. Бывшая жена… Словно и не бывшая вовсе… Словно так и родился с обожженными ладонями.  
В  шестнадцать лет меня увезли из беспокойного Карабаха в пыльный и безмятежный  Харьков. Я собирался вернуться в Армению после университета, но за год до защиты диплома, возвращаться стало некуда и не к кому.  Сейчас мне тридцать два. Моя единственная дочь, вырастет, и уйдет в семью мужа. У меня нет и, боюсь, уже никогда не будет, сына.  Мой род уйдет, угаснет вместе со мной. На все воля Божья. Но я не оправдал надежд... Зря-зря меня забрали тогда из Гянжи, там, по крайней мере, был шанс лечь в родную землю. В сухую, каменистую, политою армянскою кровью, армянскими муками и молитвами землю гор.  Не продолжить, так хоть достойно завершить род.
В новом украинском паспорте нет графы национальность, а свидетельство о моем рождении затерялось в бесчисленных переездах. Тетя Зара умерла пять лет назад. То что я армянин, ни от куда, ровным счетом ни от куда не следует… Разве что из горбоносого профиля и жесткого, как ерш ежика волос. После того как половина Харькова перебралась в Хайфу и Иерусалим меня на его улицах, частенько принимают за семита. 
Мы с женою… мы с моей бывшей женою… любили гулять по центру старого Харькова – от Сумской к Пушкинской и дальше вверх. Помню, в парке политеха она набрала целую охапку хрустящих рыжих листьев и осыпала меня ими. Я  сквозь смех, притворялся, что сержусь, а Лена хлопала в ладоши и хохотала – один лист застрял в бороде, сделав меня похожим на загулявшего осеннего фавна… У нее был звонкий золотистый смех, под цвет волос, завивавшихся на концах в колечки.
Но оказалось, что все это не имеет никакого значения… Я не настаивал, я был готов понять, но не услышал в ответ ничего, кроме «я не хочу и никогда не хотела», произнесенного, почти, что с ненавистью. Оказывается это я «форменным образом принудил» ее к материнству, но «второй раз эта ошибка не повториться». Оказывается, я выстроил дом на болоте, а думал в райских садах… И все стало на свои места : холодная расчетливая предусмотрительность, вежливое недоумение, торопливость.  Лена заранее знала, чего хочет для себя, и мне не полагалось желать иного. Надо отдать ей должное, она и не пыталась этого скрыть, на свой прямой вопрос я получил ответ не меньше прямоты.  «Для меня и одного ребенка бывает слишком много.… А тебе, зачем тебе вообще дети?» В самом деле зачем?… Как ответишь на такой вопрос? Я никогда не припоминал ей  этих сказанных в неласковых потемках слов  ни в суде, ни позже... Нет, я не забыл, но ты Лика-Людмила – бедная большеглазая моя девочка, не заслужила такой правды. 
Ты   - не в чем не виновная, но страдающая больше всех, поймешь ли ты меня когда-нибудь?… Мы не касаемся этой темы, когда я приезжаю. В тебе есть деликатность и гордость, мой маленький черноглазый горец. Боюсь, для своих сверстников ты чужая. И останешься таковой, пока будешь сама собою. Но хватит ли тебе сил?  Ты – все, что у меня есть, и все чего у меня нет. И эта раздвоенность мучительна, как вязкое, тяжелое и злое похмелье, что ожидает меня завтра. А когда-то я был легок, и пил вино как воду, а жизнь как вино. 
Я сбросил ее эту старую жизнь, как змея кожу. То, что было всем, рано или поздно становится ничем. Библия увещевает на этот счет недвусмысленно «не сотвори себе кумира». Только после полного и окончательного кораблекрушения понимаешь, о чем это сказано. После тридцати легко быть мудрым. Легко, но и слишком поздно. 
Раньше я трудился для семьи, теперь для себя, для людей. Но похоже, что и то и другое – одинаково бесполезно. Ни кого, ничего нельзя удержать ни деньгами, ни силой,  ни руками и ногами. Ни других, ни, даже, себя… Вот уже второй год я работаю в школе, с подростками - с подросшими детьми.  Дети эти, травятся дешевыми наркотиками, неумело вешаются «от несчастной любви», и ей назло (клин клином!) идут по рукам, лечат сифилис,  тайком от родителей делают аборты, насилуют и скрывают последствия насилия. А я с ними работаю. Одно другому не мешает. Совершенно! Так и живу – бесстрашно, беспомощно, безнадежно. И только иногда, как сегодня… Слишком много пива… Плебейский напиток. Но Александр поймет… Саша – дурацкое, беспомощное сокращение древнего имени, годится только плюшевую игрушку назвать. Но мы стесняемся, почти стыдимся своих полных имен. И поделом нам, мы их не стоим…
Позавчера приходила Оля, и на той неделе… Обыкновенная история: страх и недоговоренность, недоговоренность и страх плюс тонкость и чуткость – художественная натура лишенная точки приложения своей художественности… Попробовать приохотить ее писать? Или рисовать? Неплохо чувствует цвет и линия уверенная…, предложить издавать школьную психологическую газету? Это ее займет, но поможет ли? Что стоит за этим безмятежным ужасом? Кровосмешение? Память о пережитом насилии? Избиение? Предательство? Чья-то смерть? Есть вещи, о которых и думать-то лишний раз не хочется, что не мешает им встречаться на каждом шагу. 
А Дима приходящий в сумерках, маленький веснушчатый математик единственный  «отрок» среди пятнадцати здоровенных бугаев, стыдящийся своего отрочества и своей гениальности. Что делать с ним?  С Лелей?  С Денисом, который за полтора года превратился из милого добродушного увальня в толстого недоброго «лба»? На каждый такой случай есть ответ «из учебника». Все эти ответы неверны.
Я хочу помочь…  Хотел. А теперь хотя бы не навредить.… Поняв свою бесполезность, становишься скромнее.  А они так злы, так нетерпеливы, так доверчивы. От их жадного надзирающего взгляда мне порою становится жутко. Они ждут чуда и на меньшее не согласны. И как же быть мне, подозревающему, прозревающему, что из каждой такой не дождавшейся чуда девочки вырастет новая Лена, женщина готовая к предательству потому, что сама была предана когда-то мирозданием?! Что делать? Какими волшебными хлебами насытить их неуемный  голод? Пустить на самотек, на «авось»?  Но чудо всегда происходит слишком поздно, когда ничего уже  нельзя ни исправить, ни отменить. 
Они ожидают скорого, действенного чародейства, а я кормлю их старыми добрыми тестами безобидными как аспирин и столь же бесполезными и пою чаем, не слишком ли мало?… Но как же страшно отважится на слово или даже на жест выходящей за рамки привычной «игры в психолога». Если опыт личного страдания способен чему-то научить человек, то только тому, что у каждого из нас есть своя собственная кровоточащая фантомная конечность и у большинства даже не одна. И одна лишь мысль о нечаянном прикосновении к ней пугает до судорог. Врачу приличествует некоторая жестокость. Я же слишком боюсь их боли и потому бесполезен.
Неужели пройдет семь лет (всего семь лет!), и уже моя дочь станет биться в чьем-то окне такой же бесприютной, отчаянной пичужкой с глазами полными страхов. Господи, пусть и ее кто-нибудь пустит на порог и не пожалеет аспирина бесполезных утешений! «Все проходит, и это тоже пройдет…», я был рад бы сам.… Но она не придет. Эти дикие раненые зверьки бегут куда угодно, но всегда прочь от родного порога.
Сегодня было выпито слишком много пива.… Слишком. Я ощущаю эту избыточность в рубленой категоричности своих мыслей и отчаянном желании спасать всех и вся. Кто теперь желает такого на трезвую голову? 
 Спасение возможно. Пристал же, в конце концов, Ноев ковчег к Арарату… Спасение возможно, но при чем здесь я? Вот вопрос, на который каждый должен был бы искать ответ, если бы мы не были так опьянены бессмысленностью собственного бытия. И все-таки положительно слишком много пива… Кто поможет? Кому?…
Неделю спустя в такой же закатный час, я сижу под окнами Горыныча и слушаю его разговоры с приехавшим в гости другом.  Окно  низкое, свисающая из него марля "от мух" чуть-чуть, не касается  моего затылка.
Я в засаде, как "черепашка- ниндзя", как партизан времен второй мировой, как агент 007 на задании. Подслушивать не хорошо. А вот сидеть в засаде вполне допустимо. Ввиду крайних обстоятельств. Судя по тому, что я слышу, это они и есть - Горыныч плачет. Это ужасно, так ужасно, что у меня у самой начинают пощипывать уголки глаз. Гость как приехал так и уедет, а я останусь и мне непременно надо знать, что же такое с ним происходит. Ведь он мне не чужой. Он мой психолог. Поэтому я слушаю очень внимательно стараясь не пропустить ни слова.
- Ну полно, полно Андреас, - уговаривает друг.
- Да конечно, прости Саша, - Горыныч уже овладел собою и только голос чуть-чуть дрожит, - таскаешь все в себе и сам не отдаешь себе отчета как много  носишь, а потом вот такой сброс…
- Да перестань ты извиняться, гордый восточный человек, - обижается друг, - все нормально. И вообще кто кому должен объяснять, что нет ничего хуже чем "таскать в себе". Пора тебе дорогой обзаводиться собственным психоаналитиком, ну а для начала и я сойду. Еще пива?
-Да пожалуй. Нет, темного… 
-А еще лучше женись, - развивает свою мысль неизвестный мне Саша, - не идет тебе жить бобылем. Вот ей Богу. Кому-нибудь другому может быть, но не тебе… Как-то у тебя здесь…
-Грязно? - подсказывает Горыныч.
-Да нет, чисто… Но скучно… Как в  хорошем морге, ты уж прости мне медику произвольность сравнения. Женись, дорогой.
-Нет уж с меня этого счастья довольно, - не для того разводился.
-А чего Вы кстати разбежались?… Ленка конечно баба вздорная, но ведь жили восемь лет душа в душу, чего ж вдруг? Опять же Люська… Какой ей годок то пошел, шестой?
-Седьмой уже - нехотя отзывается Андрей Горанович.
-Ребенку жизнь покалечили, себе тоже - не понимаю я вас - вздыхает друг. - Ленка ведь тоже больно счастливой не выглядит. Заскакивал я к ней месяц назад, гостинчик от Надьки передать. Хорохорится конечно, бодрится, мол сами с усами… Но я ж вас ребята как облупленных уже почитай десять лет знаю… Гордые черти… Может еще наладится, все? Поживете врозь, да снова сойдетесь, а?… Знаю такие случаи. Петька Кротов вот третий раз уже разводится… и все с той же. Говорит теток в загсе уже кондрашка бьет, когда его видят… А рыбка хороша, хороша… Сам ловил?…
-На рынке купил. Не сойдемся. У меня когда я ее вижу руки дрожать начинают - равнодушным, словно и не о себе голосом произносит Андрей Горанович - я с ней в одной комнате дольше чем десять минут находиться не могу, а ты говоришь жить…
-Да чем же она тебя допекла так? - в конец расстроившись бормочет друг - если это конечно в пределах?… Загуляла что ли? Да не похоже это на нее. Ленка гордая прятаться бы по углам не стала сама пришла бы развода просить. А иск то от тебя был. - голос понижается почти до шепота - она по-моему до сих пор не понимает за что, почему, откуда такая напасть...
-Не понимает. И пусть себе. Не понимает. - роняет слова Горыныч, и я чувствую, как нелегко дается ему каждое это слово, тяжелое как камень катящийся с горы. И неожиданно срывается почти в крик. - Не понимает! А чего тут понимать?! Ребенка она не хотела. Ни в какую. Еле на Люську уговорил, а потом уперлась. Довольно. Мне одна достаточно и фигуру попортила и карьеру. Людмилы, мол, для моих материнских и твоих отцовских чувств должно быть более чем достаточно - хороший ребенок, умненький, здоровый, чего тебе еще надо? И пошла демагогию разводить, "времена тяжелые", "одну бы вырастить и образовать…". Я ей говорю, ты мне на времена не кивай, ты меня знаешь, без куска хлеба наши дети не останутся… - Горыныч не то рыдал не то рычал, не хуже настоящего Змея-горыныча, акцент его стал резче, некоторые слова я разбирала с трудом, и так это было не похоже на его обычную невозмутимость, что я невольно втянула голову в плечи.  Уж не знаю, чтобы он со мною сделал обнаружив в тот момент под окном. Самое малое убил бы… Я сжалась
- Она ни в какую. Боже мой Саша, это такое унижение… Я и помыслить себе не мог что такое возможно… Господи, стоило столько тянуться, рвать из себя жилы, получать второе образование - зарабатывать на квартиру, крутиться, вертеться, выворачиваться и все для того, чтобы услышать в конце концов, что твоя женщина вовсе не собирается вынашивать и рожать Ваших общих детей. Когда я осознал, что это не прихоть, что это жизненная позиция, с которой она не сойдет, то понял, что с ЭТОЙ женщиной я не то что в одной квартире, в одном городе находиться не могу. Бросил все, перебрался сюда. К дочке езжу раз в месяц. Тут всего-то часов пять автобусом…
Он уже успокоился, но спокойствие это было горьким на вкус. Осязаемо горьким, у меня даже скулы свело, когда я почувствовала его вкус во рту.
-Да уж…- вздыхает друг - даже не знаю, что и сказать. У нас правда тоже один только пацан, но нам как-то хватает. И то правда, что когда с ночного дежурства приходишь, детскому реву в доме не то чтобы слишком радуешься даже если и понимаешь, что твое кровное… Да и зарплаты какие у хирургов… Сам небось знаешь… Может не стоило все же вот так рвать… Объяснил бы Ленке насколько это для тебя важно, мол "или" "или". Думаю знай она, что дело окончится разводом, была бы посговорчивее. Бабе-одиночке тоже знаешь не сладко приходится…Уж ума свою выгоду понять ей бы хватило.
-Саша, я не могу - тихо говорит Горыныч и я чувствую, нутром чую как страдальчески кривятся у него на этом "не могу" губы - можешь считать меня диким безмозглым горцем, но я не могу принуждать женщину к материнству, и не могу жить  с женщиной, которая не хочет иметь от меня детей… Это сильнее меня. Называй это голосом крови или "архетипом национального бессознательного, как тебе угодно…
-Мне угодно, чтобы ты пришел в себя -  резко почти грубо бросает друг, но в это грубости мне слышится растерянность близкая моей собственной. - Бiс з ними. С этими бабами. Отойдешь от развода, сам разберешься. Не маленький, чай, совершеннолетний… А с работой чего? Каково оно почувствовать себя простым школьным психологом на простой школьной зарплате?
-Знаешь, совсем не так уж плохо, - отвечает Андрей Гогановичь, отхлебывая пиво, - гораздо веселее, чем консультировать импотентов-невротиком и фригидных жен - обычная публика в большом городе. А зарплата… Надо будет заработаю. Сам видишь потребности у меня довольно скромные. Хотя конечно своя специфика… Я еще не до конца перестроился, у детей совершенно другая система общения. Тут нужно время… Завоевать доверие. Пока же консультирую в основном коллег-педагогов. Некоторым это даже идет впрок. Хотя пара тройка детишек ко мне все-таки забегает. Толи по смелее прочих, толи сильнее припекает, но и там все больше "Разговоры ни о чем". Особенно меня тревожит одна девочка. - я напряженно тянусь, боясь пропустить хотя бы слово, так что уже через несколько минут шея начинает ныть. Похоже это обо мне. - Она забегает чуть ли не через день лепечет всякие глупости, а похоже на то, что ей смертельно не охота идти домой. Я боюсь все ли у нее ладно в семье, уж очень высокий уровень тревожности и агрессии выдают решительно все тесты. Клубок страхов. А на поверхности все тихо-мирно родители-инженеры, средний достаток. Но сам знаешь как обманчивы бывают подобные декорации.
 - Да уж.- коротко отзывается друг, - ко мне вот только неделю назад привезли мальца с переломом плечевой кости. Папаша приложился, а с виду тоже такой тихий-тихий мухи не обидит… Что-то прохладой тянет и комары летят… Не закрыть ли окошко?
- Как скажешь - отзывается Горыныч и это последняя фраза, которую я слышу в подступившей со всех сторон темноте.
Я поднимаюсь с бетона "не сидеть на холодном- детей не будет!" И тихонько разворачиваю согревшуюся от долгого сиденья на ней куртку-ветровку. Отхожу в сторону и несколько минут смотрю на светящийся квадрат в котором колышется синяя занавеска-тюль. На мгновение моя застарелая, невнятная жалость обретает зримые и осязаемые черты. Мне хочется родить ребенка и подарить его этому некрасивому  мужчине, который там за занавеской доедает рыбу и заканчивает жаловаться на судьбу. Одного ребенка… или даже двоих, безо всякой "большой любви", просто так в благодарность за то, что он поил меня чаем и терпеливо слушал всю ту чушь, которую я несла. За то, что не стал смеяться когда я сказала, что боюсь пауков и совершенно не боюсь смерти. Зачем любовь, зачем эта дрожь и судорога похожая на судорогу страха,- спрашиваю я себя. Разве не довольно для счастья и того, что хоть кто-то перестанет ронять соленые слезы в мутное желтое пиво за бессонной синей занавеской?…
Если бы только я могла… Но я не умею рожать детей. Мне надо учиться. Надо получить образование… Завтра контрольная по алгебре, а я не выучила еще и половину формул, да и в тех, что выучила смысл угадываю с трудом… Я не могу помочь ему с ребенком… Разве что с работой… Пусть чувствует себя нужным. Это многим помогает "от всего". Когда мужчину ценят он даже на то, что деньги платить перестали может несколько лет внимание не обращать… Так во всяком случае жаловалась Светкина мать моей, объясняя почему дядя Боря не хочет менять работу.  Завтра же начну настраивать девчонок… Готова поспорить, что через неделю в "кабинете психологической разгрузки" будет не протолкнуться… У нас как на физике или все или ничего… Кончились мои  светлые денечки и долгие чаепития…-вздыхаю я и ежусь от прохладного ветерка.  Большие серые бабочки кружат вокруг редких фонарей. На улице не души. Я ускоряю шаг. Так, последний рывок… Этот двор нужно проскочить как можно скорее. Тут бывает затаскивают девчонок в беседку и уж там кричи не кричи -никто не выглянет. Запыхавшись я влетаю в свой подъезд. Все можно сбавить шаг "дома и стены помогают". Не спеша и размышляя о вечном с верхних этажей едет лифт.
–	Но завтра я все-таки загляну к Горынычу "на -последок", напьюсь чаю, наговорюсь впрок, на целое лето вперед. А осенью… Осенью я придумаю что-нибудь еще… Он приглашал меня приходить если приснится что-нибуть интересное, какой-нибудь яркий запоминающийся сон. Беда в том, , что я совершенно не помню своих снов. Ни ярких, ни тусклых. Ладно, что-нибудь сооброзим, не впервой. Интересно, что он скажет, если там будет совенок - ночная птица, серая и бесшумная?...
–	

Он, она и другие

(Женская история под латиноамериканское настроение)

Это было давно и неправда...

- 1 - 

Последние месяц они всюду появляются вместе. Она с большим животом, выглядящим, впрочем, очень естественно под легким, старинного кроя платьем, он в чем-то бежевом, элегантном, уверенный и молчаливый, с пристальным взглядом и непременной бородкой а-ля Генрих  ІV.
Ей около, очень около двадцати. Она легка, золотиста и даже синие круги под глазами - неизбежные спутники беременности - не убавляют ей очарования (оборот избит, но тем вернее).
Его облику как нельзя лучше соответствует обтекаемая маловыразительная формулировка - "мужчина средних лет". Он талантлив, красив, представителен и богат ровно на столько, на сколько ему это нужно. Пятеро его детей и бесчисленное число его женщин разбросано по всему миру. Некоторым из них он даже посылает открытки по праздникам. Он утверждает, что его жизнь удалась. Она с ним не спорит, в мире есть дела поважнее споров, она придумывает имя для малыша.
С ней он всегда нежен и подчеркнуто бережен, но пересуды за их спиной не смолкают. Окружающие уверены, что эта связь долго не продлится и он оставит ее, как оставлял до сих пор всех своих женщин. Публика побойче уже давно принялась бы заключать пари, но эти люди слишком ленивы. Их темперамента хватает лишь на выражение искреннего злорадства и неискреннего сочувствия.
Кулуарное злословие в свой и ее адрес он игнорирует с великолепным равнодушием, а она просто не замечает. Впрочем, даже самые искренние недоброжелатели не могут не признать, что "они смотрятся". Это на редкость обаятельная и красивая пара, но мало кто верит, что у нее есть будущее.
Сами они об этом, кажется, не задумываются. Она рада уже тому, что беременность ей к лицу и ребенок появится на свет в конце лета, когда тепло, но не жарко и много фруктов.
О чем думает он не знает никто.

- 2 -

Она проснулась, как обычно очень рано. Побарахталась немного в легком ненавязчивом полусне и медленно вынырнула на поверхность - безмятежная и умиротворенная. Спросонья все было так сладко, так хорошо..., и она как могла долго оттягивала момент, когда придется вздыхая и охая вылезать из-под теплого одеяла и ёжиться, стоя на холодном полу в зябком утреннем свете.
Любимый мужчина (на редкость удобное обозначение для человека, о котором по каким-либо причинам нельзя сказать "мой муж") не ночевал дома уже третью ночь. Это было не очень-то вежливо с его стороны. Зато давало возможность не готовить завтрак и ограничиться чашкой зеленого чая да солеными орешками, оставленными очередными залетными гостями. К тому же в эти отвоеванные у быта полчаса можно было наконец тщательно, не торопясь, по тряпочке перебрать весь гардероб и в кои-то веки собраться и одеться не абы как, а "с душой", не говоря уже о чувстве, такте и расстановке.
Однако не успела она как следует взяться за это в высшей степени увлекательное занятие, как тут же с огорчением вспомнила, что день, увы, сегодня не тот. Точнее наоборот, тот еще день... И число возможных вариантов сразу ограничивается чем-то темным, длинным и не слишком узким. Да так, что и вариантов-то собственно не остается. Кроме того, что висит слева на плечиках, насмешливо покачивая рукавами с нелепыми широкими манжетами. Оно самое... Платье, что она сама когда-то так и обозвала в сердцах - "ежемесячное". Не модное, не любимое, зато не жалко.
И таблетки..., опять таблетки. При воспоминании о горьких белых кружочках, которые одни только могли спасти ее от мучительной, ноющей боли, хорошее настроение сгинуло без следа.
Вздохнув, она надела темно-коричневый неизящный балахон и исподлобья глянула на себя в зеркало, закалывая длинные пушистые волосы. Тоска... Дотянуть бы до вечера - без особой надежды подумалось ей, - вечером можно и поболеть. Все было плохо. На скорую руку заваренный чай отдавал сеном. Орешки оказались пересоленными, а трамвая пришлось ждать на остановке без малого сорок минут. День начинался хуже некуда.
К счастью, суетливая рутина не позволила ее дурным предчувствиям разыграться в полную силу. Дела, делишки, деляги, спешка, давка, круговерть... Только поздно ночью нехотя пережевывая философские изыски Камю она осознала, что привычная, до ломоты в суставах боль до нее сегодня так и не добралась. Вяло удивившись этому факту, она еще раз пересчитала дни. Да нет, точно сегодня, то есть уже вчера. Но не стала искать этому объяснений, а , памятуя, что утро вечера мудренее, закрыла книгу и отправилась спать.

- 3 -

Следующие дни прошли в тягостном недоумении, похожем на дурной сон. Случилось невозможное. Ее собственное тело, теплое и родное, предало ее, предало безо всякой на то причины. Происходящее было глупо, противоестественно, просто невозможно, никак не верилось, что такое могло произойти с ней. Впрочем, еще оставалась надежда, что все это только шутка, несвоевременная шутка...
Он так и не появился, и это было неудивительно, но очень некстати. Окольными путями до нее дошли слухи, что он в Вене. Что ж, в Вене так в Вене, с кем не бывает...
Она забросила учебу и целыми днями сидела дома. Пила горячий чай и паниковала. В этом городе она была чужеземкой, почти инопланетянкой, хотя и приехала сюда два года тому. Сперва была комнатушка в общежитие, зубрежка, вечная головная боль и дешевые конфеты по субботам, когда приходили посылки от родителей. Затем из ничего, из светлого утопического "завтра" возник он и пересадил ее в эту квартиру, как пересаживают подросшее молодое растеньице в просторный горшок, на свежий грунт и поближе к свету. Она укоренилась, прижилась рядом с ним.
Конечно, это было нелегко, нелегко и ненадежно. Он то появлялся, то исчезал. У него были другие жизни и другие женщины, и она то ревновала его к ним, то не ревновала. В первые месяцы они частенько ссорились, и она плакала и злилась на него за то, что он такой, каков он есть, что его нельзя переубедить и переменить в лучшую, как ей представлялось, сторону. Он относился к ее порывам равнодушно и чуть насмешливо. Она поборолась с ним немного и смирилась.
Он был деспот, тиран с замашками феодала средней руки, но за все время их связи ей ни разу не пришлось стоять в очереди, ругаться с чиновниками или заискивать перед "нужными людьми". Все находил, решал и улаживал он, когда был рядом, и она привыкла ждать. Эта ненадежная ласковая опека и сообщила ее облику ту легкость и безмятежность, на которую так охотно ловились мужчины и которой люто завидовали женщины: независимые, самостоятельные и замордованные.
Близких друзей у нее не было, как то само собой получилось, что все приятели у них были "общие", то есть его. Шумные, злословящие, неделикатные; она никогда бы не стала откровенничать с ними по такому..., по такому "медицинскому"... поводу.
Полтора года светлой беззаботной жизни отбили у нее всякий вкус к самостоятельности. И сейчас, вместо того чтобы попытаться что-то выяснить, что-то предпринять, она, точно кролик перед удавом, заворожено сидела у телефона и ждала, что вот-вот объявится он и разрешит и это недоразумение.

- 4 -

На четвертый день она была совершенно убеждена, что беременна. Как ни странно, невеселая определенность подействовала на нее почти успокаивающе. Ребенка она не хотела. То есть хотела, но... не сейчас. Для ее нынешнего легкомысленно подвешенного состояния младенец был чересчур определенен, слишком реален. У нее не было ничего: ни надежды, ни опоры, ни даже своей квартиры. Какой ребенок? Об этом даже смешно было говорить. То есть когда-то было смешно.
Значит аборт. Аборт? Некрасивое словечко из женских пересудов грозило обернуться жутковатой реальностью, если бы не одно но... Улетев в Вену или куда-то там еще, он беспечно оставил ее без гроша - с каким-то жалким десятком условных единиц в кармане на еду и мелкие расходы, а такие операции, как она слышала, стоили денег. Впрочем, существовали еще дешевые "народные" средства: травки, таблеточки, притирочки - тысяча и один прием практичного женского ведовства, похожего на колдовскую ворожбу. Что-то она знала - слышала, читала, о чем-то догадывалась, но сейчас, не доверяя себе и не имея под рукой бывалых подруг, со всей решимостью интеллигентной девочки из хорошей семьи предприняла вылазку в библиотеку; и заблудилась в каталогах. До сих пор ею были освоены лишь разделы, посвященные философии и изящным искусствам, все остальное было "сдано и забыто" еще в школе. Отчаявшись, она набрала справочников по фармакологии и лекарственным травам и ретировалась.
Дома, продираясь сквозь сложные химические формулы и вычурный, неаккуратный наукообразный стиль, она вяло осуждала себя за непоследовательность и беспринципность и с недоверием вопрошала  - а существует ли в природе воспетый классиками гуманизм?.. Или весь этот вселенский плачь о "слезинке ребенка" - не более чем литературный прием? Она собиралась совершить убийство, человекоубийство, но плакать по этому поводу ей хотелось только над собою и более не над кем. И от осознания этого на душе становилось отчего-то совсем муторно и серо. 
В конце концов она остановила свой выбор на травах, устрашившись перечня побочных эффектов для остальных средств. Но никакие лекарства не могли помешать мыслям кружить в голове мучительным, неразрешимым круговоротом.
Впервые она в полной мере осознала, что у нее может быть ребенок. Не "вообще", ни когда-нибудь в будущем, а вот прямо сейчас, что он уже начал свой неторопливый и обстоятельный рост в ее теле.
До сих пор дети были для нее чем-то близким к нищете, дурному тону... К той скучной и изматывающей жизни, которой она всеми силами пыталась избежать. Гораздо реже они выступали символами далекого, недостижимого пока, благополучия.
О, эти благоразумно-циничные женские разговоры...
- Нет, я все-таки считаю, что рожать за полгода до получения магистерской степени - это глупость, все труды насмарку.
- Одна с ребенком?.. Говорит от любимого...- ну это, знаете, еще не повод.
- А она вообще забеременела оттого что замуж вышла, или замуж вышла, потому что забеременела?...
И все с ужимочками, с намеками, с третьим смыслом. В каждом замечании подтекст подтекста, подразумевающий - ну мы-то с вами цивилизованные женщины, мы, если что лучше под нож... И лишь иногда вырвется у какой-нибудь бедолаги, не до конца еще покончившей с атавистическими инстинктами: "Ну конечно, если бы мой Пьер зарабатывал столько, сколько ее Серж, я бы может и подумала насчет ребенка."
Печально, смешно, закономерно, но чем дальше, тем больше деторождение превращается в сделку, где с мужчины, как с заведомо более ненадежной стороны, торопятся получить оплату вперед. И печальнее всего, что и ты - такая оригинальная, такая самобытная и возвышенная натура, в этом ничуть не отличаешься от остальных - алчных, холодных, расчетливых. Наверное, это и называется инстинктом самосохранения, когда поступаешь вопреки собственным убеждениям, но с уверенностью, что "так надо". Надо? Кому?
Она думала обо всем этом пока у нее не заболела голова, а после отправилась в аптеку за травами.
Приготовленный настой оказался приторным и невероятно горьким одновременно. Она глотала его превозмогая позывы к рвоте. Она заедала его конфетами, но это не помогало. Вкус горечи во рту не проходил, и ей начинало казаться, что он останется с ней навсегда. Она глотала это питье, эту отраву, невыносимо стыдясь своего малодушия, своего тела, сыгравшего с ней такую скверную шутку, и того, что в душе она не чувствовала себя правой в том, что делала.
Из стакана ли с бурым настоем , который она сжимала в руке или еще из какой дали накатила темная истеричная волна и накрыла ее с головой. Она несколько раз неуверенно всхлипнула, судорожно повела плечами, а затем разрыдалась во весь голос, благо в квартире была одна.
- Ну не могу я, не могу! - убеждала она кого-то несколько минут спустя катаясь по кровати. - Господи, да, я дура, но я хочу этого ребенка, но не могу... нет! Ну за что мне такая напасть?! Почему он шляется где-то по Вене, по прекрасной сказочной Вене, а я должна здесь травиться и мучаться?! Почему он может иметь хоть дюжину детей от разных женщин, вспоминать о них раз в году и считаться отцом?!... А я не могу-у-у... И мне противно и страшно калечить себя, но еще страшнее остаться одной с ребенком... Потому, что я слабая, слабая и трусливая, и не могу одна... А кому я с дитём нужна?!...
Все ее недоумение, вся тоска и беспробудность последних дней вылились в этом потоке слез и упреков. Больше всего, конечно, досталось Ему. Его уверенность, сила и независимость сейчас вызывала у нее такую же, если не большую ненависть, что и собственные слабости и сомненья. Отплакавшись и отненавидевшись, она заснула, впервые за последние дни крепко и спокойно.

- 5 -

На следующий день Он позвонил. Прокричал откуда-то с другого конца планеты: "Буду через два дня!" - и повесил трубку.
Она отнесла телефон на место и неторопливо принялась наводить в квартире порядок. Мысли и чувства ее оцепенели, и она не ощущала ничего, кроме усталости и желания, чтобы все это как можно скорее оказалось позади. Сомненья сомненьями, но свой выбор она сделала и сделала давно, еще тогда в начале, когда уверенно провозгласила, что родит ребенка не раньше двадцати пяти лет, когда будет уверена в своем положение на этом свете, отсекая этой программой все те зачатья, что волей случая приключатся до намеченного срока в "досадные недоразумения". А вопрос о мере пресечения этих недоразумений... Разве не был он чисто техническим? Трава, таблетка, хирургический нож - не все ли равно?...
Это был смертный грех, это был единственный правильный выбор цивилизованной женщины, это была досадная необходимость... - назовите как хотите.
Она знала, что несовершенная природа не одобрит ее выбора всей силой своих инстинктов, что ей обеспечены ночные кошмары, воспоминанья о случившемся и гадания о несбывшемся. Но выбор был, и выбор был сделан, а значит этого ребенка уже, можно сказать, не существовало.

- 6 -

Боль настигла ее, когда она начала мыть окно. Разлилась по низу живота горячим знакомым спазмом, заставившим ее вздрогнуть от неожиданности, на мгновенье отхлынула и снова накатила. Держась за стену, она медленно дошла до стенного шкафа, где хранила лекарства, проглотила нужные таблетки и без сил опустилась на пол. Сомнений не было - эту боль она не перепутала бы ни с какой иной. У нее дрожали руки, когда она наливала в чашку кипяченую воду - запить лекарство, но душа ее, освободившаяся от тяжелой ноши, была легка и пуста, а слезы, катившиеся по лицу, светлы и безвкусны.
 
---------------

Через полгода она забеременела и, подумав, решила оставить ребенка. Когда она сообщила об этом Ему - Он не выразил ни радости, ни удивления; точно всегда знал, что так и будет. Она поплакала немного о мужской черствости и равнодушии, но потом купила себе бусы из бирюзы и грустить перестала. Неделю спустя он принес ей огромный пакет фруктов, наказал беречь себя и сообщил, что улетает дней на десять в Нью-Йорк. Она вздохнула, утешилась тем, что могло быть и хуже, и во всем во всем с ним соглашаясь выбрала самый спелый плод. На прощанье он поцеловал ее в сладкие, пахнущие летом губы и сказал, что апельсиновый сок на щеках ей очень к лицу.

АПЕЛЬСИН

Рассказ основан на подлинном происшествии, описанном в одной из книг доктора Франкла

Пьяного мужчину, если он конечно не муж, раздевать приходится осторожно. Упаси бог – что-нибудь запачкать или порвать, поутру замаешься объясняться. Поэтому своего гостя Лия разоблачает бережно словно хрустальную вазу. Мужчина мычит и вяло подается заботе.  В тепле его разморило, и он то и дело норовит завалиться за вешалку. В конце концов, его уносит в направление дивана, где он, приземлившись на розового плюшевого зайца, совершенно по-детски удивляется:
–	Ух ты! А эта свинья, что здесь делает?…
Поздно. Или лучше сказать - рано… Час когда просыпаются женщины торгующие на рынках, а из ночные клубы правдами и неправдами выпроваживают последних клиентов. Вот и в этом спальном районе неподалеку от кольцевой, для кого-то начинается новый день, а для Лии и ее гостя заканчивается прошлая ночь. Остатки полуночного веселья и куража, выветриваются через открытую форточку.
–	Опять ты подруга влипла… Промашечка вышла.  А ведь такой приличный в кои-то веки был мужчина… - с привычной жалостью к себе думает девушка аккуратно развешивая на плечиках короткий норковый полушубок и бережно высвобождая онемевшие ноги из новых и потому безжалостных «лодочек»,
«Приличный мужчина» дремлет на диване, подложив под голову мягкую игрушку. На вид ему лет сорок. К началу вечера он выглядел  самое меньшее «на тысячу долларов». Сейчас – больше сотни за него не дашь.
–	 Руку целовал, «вы» - говорил… Ну что за жизнь?! Перепихнуться и то не с кем. Мне ведь многого не надо… Ох мужики, мужики… Куда его теперь?… Такого и на такси-то боязно одного отправлять, вывалится еще, не приведи господи…
Лие около тридцати, переспать с малознакомым мужчиной для нее так же просто, как  выдуть из жевательной резинки огромный матовый пузырь – дело техники и привычки. Главное, чтобы это было красиво… Или хотя бы забавно, а тут…
–	Да уж, весело сегодня будет… - уписаться можно… - вздыхает она про себя, но вслух лепечет привычной воркующей скороговоркой – Я тебе нравлюсь?.. Ты меня хочешь?…
–	Неа… - с пьяной откровенностью отвечает мужчина, выныривая из беспамятства и беспокойно шаря глазами по сторонам, и уверенно сообщает – Мне надо выпить.
–	А может, хватит уже?
Эти простые слова, действуют на гостя, словно красная тряпка на быка. Он трясет головой и полами пиджака. Последний жест, по-видимому, подразумевает, что к человеку в таком пиджаке слово «хватит» не может иметь ни малейшего отношения.
–	Я сказал пить, значит пить! Я плачу!
 Поджимая  большие пальцы ног, сбитые до крови, Лия медленно идет к серванту и достает из него хрустальные рюмки-стопочки и початую бутылку кристалловской водки.
–	Вот это правильно! Вот это по-нашему! – одобряет мужчина – Между первой и второй, перерывчик небольшой… - бормочет он ухватывая горлышко бутылки неверной рукой.
–	Вот, чмо то… - думает Лия оскорбленная в лучших, из немногих оставшихся у нее чувств – Менеджер… Уважаемый человек… Клубная карта у него… А водку хлещет, словно несчастный студентик дорвавшийся до халявы. Ему, что дома выпить нечего?… 
–	Хочешь посмотреть как я раздеваюсь?.. – скучным голосом спрашивает она и не дожидаясь ответа начинает медленно стаскивать с себя узкую юбку. Мужчина созерцает это зрелище с интересом, но без заметного воодушевления, однако в момент, когда Лия готовится выступить из сброшенной на ковер одежды,  его осеняет, и  он принимается протестующе махать руками –  Не надо. Оденься.
Невнятно чертыхаясь девушка Лия застегивает на себе блузку. Юбка остается лежать на полу, но такой компромиссный вариант гостя, похоже, вполне устраивает. 
–	Я придумал! –  с  неожиданным идиотическим воодушевлением кричит он, и восхищенный собственной изобретательностью шлепает ее по заду – первое более-менее внятное проявление нежности с тех пор как они вылезли из такси. – Ты будешь - моя жена!
Лия озадаченно смотрит на него думая, что ослышалась.
-	Я прихожу домой… (произносится как «дмой») И меня встрчает жена! – проясняет свою мысль мужчина. – Я прихожу… - он поднимается с дивана, делает несколько неуверенных шагов в сторону коридора, и в конце концов повисает на входной двери – огромный и нелепый, словно шкура неубитого медведя. – З-захожу…  Домой, захожу, понимаешь?…А жена мне с кухни кричит: «Это ты, Гришенька»?..  
-	Ну?!… - требовательно прикрикивает он на Лию  - Я плачу! - и она, не спорить же с пьяным, послушно повторяет – Это ты Гришенька?
-	Да, это я – твой муженек – с поросячьим восторгом подтверждает мужчина расплываясь широкой бессмысленной улыбкой. – Дай, мама, я тебя поцелую! Ммм! – он смачно чмокает Лию в бледную бархатистую щечку, и продолжает командовать невнятным, но властным шепотом – Веди мужа на кухню, дура… Спрашивай: «Намаялся небось, мой добытчик, проголодался?»
-	Умаялся… - пыхтит Лия волоча по коридору тяжеленную тушу – добытчик мой… Уф! – с тяжелым грохотом мужчина обрушивается на табурет, так что его тонкие металлические ножки слегка прогибаются. На сушилке вздрагивают белые фаянсовые чашки.
-	Проголодался небось? Кушать будешь? – расспрашивает девушка, осваиваясь в предложенной роли – А я тут как раз борщик сготовила, котлетки поджарила… - сообщает она гремя посудой так, как это умеют делать одни лишь женщины, изображающие домашние хлопоты.
-	Мне бы картошечки, жаренной…- умиротворенно шепчет гость закрывая глаза.
-	А вот картошечки не догадалась, прости… – сокрушается Лия – заглядывая в стоящую на плите сковороду, - только фасоль. Но если хочешь, дорогой муж Гриша,  могу и картошки сообразить.
-	Хочу!  - категорично  заявляет мужчина, роняя голову на бессильно лежащие на столе руки. – Я муж… Имею право хотеть – бормочет он засыпая.
Девушка пожимает плечами, накидывает поверх «выходной» блузки аккуратный ситцевый фартучек и принимается чистить картошку. Тикают часы, небо за окном бледнеет, а в соседской квартире, начинают петь водопроводные трубы.
Десять минут спустя, когда картошка уже не только почищена, но порезана соломкой и сброшена на сковороду, мужчина неожиданно просыпается и совершенно трезвым голосом, как о чем-то само собой разумеющемся спрашивает – А где же моя газета?
-	Какая еще газета? – вздрагивая от неожиданности переспрашивает Лия.
-	Если я жду, когда жена приготовит  ужин, я должен читать газету – терпеливо поясняет «муж» - Ты понимаешь?… Или не понимаешь?…
-	На, – не глядя, протягивает она ему одно из валяющихся на подоконнике воскресных приложений, из тех, что публикуют адреса ночных клубов и телефоны «девочек по вызову» - Читай, – а сама продолжает хлопотать около плиты, чтобы не упустить то заветное мгновение, когда в обжаренную картошку необходимо будет засыпать мелко порезанный сырой лук.
Мужчина укоризненно смотрит ей в спину и произносит голосом исполненным глубочайшей обиды – Если бы я… Да если бы я… жил с такой женщиной…, разве я бы стал читать такую газету?!… Да я бы в руки ее не взял! Не находя слов, чтобы выразить свое возмущение, гость разрывает газету пополам и швыряет ее на пол.
–	Ну-ну, не сори -  прикрикивает на него Лия - Других, извини, не держу – сообщает она не продолжая помешивать картошку и  думать о том, что на эти проклятущие колготки никаких денег не хватит – один раз надела, и уже затяжка.
–	Как нет? – удивляется гость и грузно поднявшись со стула вываливается в коридор. Там немедленно, что-то обрушивается.
–	Вот! – возвращается он потрясая газетой, добытой в неравном бою с собственным пальто. – Вот это я буду читать.
Девушка Лия, не сдержавшись фыркает – В кулаке у Григория зажата та самая газета, которую он только, что отверг на кухне, даже номер, кажется тот же  - последний. Но до сознания мужчины этот факт доходит лишь несколько минут спустя. 
–	Ну и пусть! – голосом обиженного ребенка заявляет он – А я все равно буду читать газету!
Картошка уже на подходе. Теплый шершавый запах волнами расходится по кухне от гостеприимно шкворчащей сковороды. И Лия присаживается на табурет, чтобы дать роздых ногам, которые, после весело проведенной ночи гудят, словно провода лини электропередач. Потревоженный гость поднимает на нее глаза.
–	А это ты? – безо всякого интереса роняет он, глядя на девушку поверх газетных страниц.  И неожиданно спрашивает – А знаешь, как она бы меня звала?… _ Гуля. Гулечка… Вот так… (губы у мужчины вытягиваются в трубочку) – словно голубей зовут… Гули-гули-гули…
Повинуясь неожиданному порыву девушка обнимает его за голову и треплет по волосам, – Бедный ты  мой бедный…  Гуля… Гулечка… Гулена…  (Мужчина негромко сопит) – Вылитый Колька. – задумчиво продолжает девушка. Парень у меня в восьмом классе был – Колею звали. Мы с ним гуляли как-то на девятое мая. В парк зашли.  Жарко было, пить хотелось ужасно.  Он хотел мне апельсин купить … Оранжевый такой… Огромный словно воздушный шар. Я таких здоровых больше никогда не видела. Купить, говорю хотел… А я  отказывалась. Стесня-а-лась… - последнее слово она тянет словно ноту старой давно позабытой мелодии.   - Ох, и как же я его стеснялась… Думала, купит, а сам еще подумает чего…
–	Какой апельсин?!  Зачем, апельсин?!– недоуменно и неожиданно зло кричит мужчина, отмахиваясь от ласки – Ты жена или не жена?! Я плачу! Где моя картошка?! Приходишь с работы голодный как зверь, а тебе давай всякие апельсины…
Минуту другую Лия смотрит на него молча, а затем низким, словно севшим в одно мгновение голосом произносит – Иди в гостиную.
–	Я не хочу в гостиную, я хочу картошки! – упрямится гость.
–	Ты! – возмущенно шипит Лия срываясь неожиданно в бабий, истошный крик – Ты за кого меня принимаешь, гад?! Сказано в гостиную, значит в гостиную! Что я по-твоему мужа, словно собаку буду на кухне кормить?!
–	Хорошо, лапочка, как скажешь… -  неожиданно покорно оглашается мужчина – Уже иду… - Гость аккуратнейшим образом сворачивает газету в трубочку, сует ее подмышку и бочком-бочком по стеночке возвращается в комнату. Пять минут спустя, когда Лия появляется на пороге с огромной чугунной сковородой, полной жареной картошки, он уже спит, уткнувшись носом в страницу бесплатных объявлений и прижимая к груди розового плюшевого зайца.